Гурманы, не забудьте прочитать

ЛУКАШ, И С. Голое Поле : (книга о Галлиполи), 1921 г. : [история гибели и возрождения Белой гвардии] / Иванъ Лукашъ. – Нижний Новгород : Чёрная Сотня, 2014. – 67, [4] с. Кр39364.2 хр

Иван Созонтович Лукаш –– писатель Русского Зарубежья, автор более десяти исторических романов и повестей. В отличие от своего близкого друга В. Набокова, Лукаш никогда не был знаменит. Книга Голое Поле… не переиздавалась с 1922 года. Лукаш пишет о событиях, к которым имеет непосредственное отношение. Во время Гражданской войны он воевал в Добровольческой армии генерала Деникина. В 1920 г. эмигрировал через Галлиполи и Стамбул в Софию. С греческим городком Галлиполи связана одна из наиболее горьких, безысходных страниц истории Белого движения. После эвакуации из Крыма в ноябре 1920 года регулярные части Русской Армии генерала Врангеля расположились возле Галлиполи и находились в состоянии боеспособности вплоть до мая 1923 года. Книга проникнута болью и сожалением о трагедии, произошедшей с Россией. Роман Голое поле… создавался по горячим следам, здесь ощутим публицистический накал, вполне объяснимая крайность суждений и оценок. Особую ценность книга представляет благодаря обширному фактическому материалу, значительно дополняющему наши представления об отечественной истории. Иван Лукаш – автор с ярко выраженным индивидуальным стилем. Удивительным образом творчество одного из самых белогвардейских писателей Русского Зарубежья в художественном плане очень близко лучшим образцам красной советской прозы 20-х годов.

ФРАГМЕНТ : Голое поле. Книга о Галлиполи. 1921 год

Когда уголья будут гаснуть, ты тронь их щипцами, ударь по обгорелым черным головням - и ринутся и запляшут искры, а ты сядь ближе, наклонись к жару и слушай шепот огня.
Ты видишь - рушатся бесшумно стены и падают, чуть свистя, багряные башни. Ты видишь, как, сверкая червонными кольчугами, поднялись рыцари и унеслись, кружась, огненные монахи. Ты видишь метания горящих знамен.Сядь ближе, наклонись так, чтобы тихий багрянец озарил твое лицо и слушай шепот огня. Слушай...

Кутеп-Паша.У неё ключицы сквозят через белый батист кофточки. Ключицы, как два легких крыла, раскинуты на груди. Мы сидим на полу, на полосатом матрасе. Когда она повертывает голову, я вижу, как вьются над её белым затылком золотистые, каштановые кудерьки. Вьются так же, как давно в Петербурге, когда была она девочкой, носила коричневое платье с кружевным белым передником и ходила в гимназию. У неё был тогда такой маленький зеленого сафьяна портфель с серебряным ключиком.

Мы сидим на полу. И то, где сидим мы, - не комната, а верхняя площадка деревянной лестницы. Провалены деревянные ступени и надо очень осторожно подымать ногу, чтобы не угодить в черные ямы. Ветхие перила трясутся под рукой.

На площадке она и живет. Обмазаны стены серой известкой. Стены в трещинах и зеленоватых лишаях. Я упираюсь головой в приклеенный обрывок зажелтелой газеты. Надо мной печатные черные буквы "Конец большевикам", и когда надавишь выгоревший обрывок, он хрустит под моим затылком: обрывками заклеены клопные щели, известка в коричневых помазках крови. Этот серый, полуобваленный греческий дом - настоящий клоповник.

А окна на площадке нет. Нет, - окно вышиблено, и провал в стене полузавешен одеялом. Желтое одеяло корузло здесь и зимой, когда заметал площадку мокрый снег и приходилось отряхать белые горки инея с подушки.

Стоит теперь угрюмая жара. Воздух давит, как накаленный мельничный жернов, а с бурой площади, где стоят грузовые автомобили, метет на площадку колкую серую пыль ...

Она здесь живет, вот уже скоро год. Она, и её муж, - офицер-летчик с синими, чуть померклыми глазами.

- Послушай, первый парад был у нас под окном. Осенью, в дождь. Зеленые шинели дымились. Я слушала, как они топчутся под окном. На ногах вместо сапог намотано тряпье, а сапоги расквашены и все пальцы наружу. Стоят по щиколотку в грязи, под дождем. Им командуют - стройся, а они и не знают, как строиться. Они всё забыли. Они толкутся и топчутся... Ну, такие милые, ну такие родные, - ты понимаешь, я плакала.

Смотрю я в её родные, карие глаза, и легко, и тихо вспоминаю коричневое платье гимназистки и серебряный ключик от зеленого портфеля. Вспоминаю, как зимой она приходила с мороза со своим мичманом и щеки горели, и морозным дымом пахли каштановые волосы, и на шелковистой, бурой лисице таяли бисеринки петербургской изморози ...

- А теперь ты видишь, какие у нас щеголи ходят. Все в белых рубахах и все в сапогах. Шаг печатают. Но когда запоют, я всегда плачу.

Слов я не слышу, но знаю, что про Россию и у меня такая тоска, - понимаешь.

Осенний парад был, может быть, в тот день, когда генерал Кутепов верхом, в первый раз, проехал в лагерную стоянку. Шумел дождь и влажные, темные лохмотья туч волочились, цепляясь дымно за горы. Конь по брюхо забирался в глинистую вязь дороги.

Для русского лагеря отвели место на земле какого то турецкого полковника, по долине, у гор, где в большую войну стоял английский лагерь. Англичане звали свою стоянку "Долиной роз и смерти", потому что по расселинам, над долинной речкой, ползли гибкие заросли алого шиповника и потому, что много умирало английских стрелков от укусов змей и москитной лихорадки.

Дымила серым дымом долина. Огляделся Кутепов и сильно ударил коня шпорами в бок, и повернул обратно в Галлиполи.

Там, у мола, где пушечным грохотом прокатывался прибой, с ночи стояли выгруженные на берег войска. Подстелив шинели в грязь, лежали тифозные. Солдаты устали, солдаты спали, накрывшись с головой мокрыми шинелями. Там юнкера, топая захолодавшими ногами, пели. Пели потому, что замерзли, потому, что хотелось выть от голода и уже трудно было сжимать красные и мокрые, скорченные холодом пальцы. Ветер и дождь несли смутный вой.

- Мама, мама, что мы будем делать

Когда настанут зимни холода ...

Песенка о маме была первой русской песней, какую услышал осенний Галлиполи…

ИВАНОВ, Андрей Вячеславович. Харбинские мотыльки : романы : 16+ / Андрей Иванов. – Москва : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2014. – 573, [1] с.


Еще один роман на тему Русского зарубежья. Название книги может ввести в заблуждение: можно подумать, что речь пойдет о так называемой восточной (харбинской) русской эмиграции. На самом деле практически все события романа происходят в другом захолустье русской эмигрантской жизни –– в Эстонии. Образ захолустья подходит и для основного времени действия романа – 30-х годов. Миновала недолгая эпоха культурного и общественного взлета, пришедшегося на двадцатые годы, окончательно обветшали основные идеи, стремительно угасают надежды и воспоминания, дававшие жизненную энергию. Главный герой, художник Борис Ребров, напоминает героев Нины Берберовой и Бориса Поплавского, осознающих себя людьми второго сорта в чужой, неприветливой стране. По некоторым сведениям, именно Борис Поплавский и является прототипом главного героя романа. В романе много действующих лиц. Наряду с вымышленными героями упоминаются Николай Бердяев, Петр Пильский, Игорь Северянин и другие знаковые фигуры Русского зарубежья. Лейтмотив романа – безвременье. Зыбкость эмигрантского существования усугубляется предвоенной ситуацией в Европе. И главный герой, и все его окружение находятся в идейном и моральном тупике. Состояние униженности и растерянности приводит их к радикальной идеологии – русскому фашизму. Это явление до сих пор сравнительно мало исследовано, в том числе –– художественной литературой.

Автор романа, Андрей Иванов, живет в Таллине. В романе ощутимы автобиографические мотивы, навеянные опытом жизни русского писателя в Эстонии.

ФРАГМЕНТ: Рассказы Китаева петляли, как ревельские улочки. Казино в Монте-Карло, туманный Баден-Баден, бега в Царском Селе, бордели в Клиши, было много имен, которые ни о чем не говорили художнику, от этого Борис начинал немного злиться, он чувствовал себя никому не нужной тварью в богом забытой дыре. Они пили коньяк, спрятавшись в кафе от дождя. Борис сильно пьянел, в голове вспыхивал магний: Москва - увлечение актрисой, Венеция - попытка самоубийства. У Китаева была фантастически насыщенная жизнь, кроме того, его отец погиб от взрыва пороховой бочки, приготовленной для фейерверка. - Il etait excentrique, mon pere! Пожалуй, чересчур даже для России, - говорил Китаев, покуривая сигару. - Он все время старался всех удивить какой-нибудь выходкой, - промокнул платком губы. - Он совершенно не умел скучать. Вот в чем беда: в России не умеют скучать. Так и не научились. Обязательно надо что-нибудь выдумать. Пусть хоть дом твой провалится, только бы об этом наутро говорили. Видите, нам важно, чтоб о нас говорили…

 
ВОДОЛАЗКИН, Евгений Германович. Лавр : [неисторический] роман : 16+ / Евгений Водолазкин. – Москва : АСТ, 2014. – 440,[2] с. Вх41170 аб

Действие романа происходит в конце 15 века. Евгений Водолазкин – филолог, сотрудник Института русской литературы (Пушкинского дома) –– великолепно знает русское Средневековье, но менее всего увлечен воссозданием исторической фактуры, погружением в эпоху. Хотя в романе и присутствуют детальные описания реалий повседневной жизни 15 века, Лавр, в соответствии с авторским подзаголовком, не является историческим романом. Перед нами – художественный текст с ярко выраженными религиозно-философскими мотивами. Роман представляет изысканную стилизацию под наиболее популярный жанр древнерусской литературы –– житие святого. Жизнь главного героя прослеживается с рождения до дня кончины. Арсений (в монашестве – Лавр) наделен огромными знаниями, даром врачевания и даром предвидения. Его восхождение к духовным вершинам достигается не путем ухода от мирских соблазнов, а ценой жизненных испытаний, осознанием собственного несовершенства, искренним покаянием.Настроившийся на чтение исторической прозы читатель время от времени будет обескуражен. Пространство и время романа достаточно условны. Автор дает понять это, прибегая к приему литературной игры. Вот, например, как выглядит в книге прогулка по весеннему средневековому лесу: Внимательно глядя себе под ноги, она переступала с одной оттаявшей кочки на другую. Из-под снега полезла вся лесная неопрятность – прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые бутылки….

       Роман стал лауреатом премии Большая книга за 2013 г. Особенно отмечался язык произведения, где органично смешиваются различные хронологические и стилистические пласты речи, скрытые цитаты и т. д.

Арсений почувствовал радость от того, что, придя домой, они также затопят печь и насладятся особым осенним уютом. Топили они, как и все вокруг, по-черному. После топки стены избы были теплыми. Толстые бревна долго держали тепло. Еще дольше его держала глиняная печь. Уложенные у дальней печной стенки камни раскалялись докрасна. Дым поднимался под высокий потолок и задумчиво выходил через открывавшийся над дверью дымоход. Дым казался Арсению живым существом. Его неторопливость успокаивала. Дым жил в верхней, черной от копоти части избы. Нижняя была нарядной и светлой. Верхняя и нижняя части избы разделялись полавочниками – широкими досками, на которые ссыпалась сверху сажа. При правильной топке ниже полавочников дым не опускался.Топить печь было обязанностью Арсения. Из дровяника он приносил березовые поленья и складывал их в печи домиком. Между поленьями проталкивал хворост. Огонь разводил при помощи тлеющих углей. Он доставал их из очелков, особых печных ниш, где угли для растопки хранились под слоем золы. Он зарывал угли в сухие листья и изо всех сил дул. Листья медленно меняли цвет. Уже горя с внутренней стороны, они еще изображали безразличное усыхание, но с каждым мгновением это было для них все сложнее: огонь охватывал их внезапно и сразу со всех сторон. С листьев огонь перебрасывался на хворост, с хвороста – на поленья. Поленья начинали гореть с боков. Если они были влажными, то трещали, выстреливая снопами искр. В огненной метели ребенок видел птицу феникс и указывал на нее сидевшему рядом волку. Волк время от времени жмурился, но было непонятно, видит ли он птицу на самом деле. Посматривая с сомнением на волка, Арсений сообщал Христофору:Он сидит неестественно, я бы сказал, напряженно. По-моему, он просто боится за свою шкуру.Мальчик был прав. Вылетавшие из печи снопы искр доставляли волку определенное беспокойство. Лишь когда огонь приступал к ровному завершающему горению, волк растягивался на полу и по-собачьи клал голову на лапы.

Мы в ответе за тех, кого приручили, говорил, гладя волка, Христофор

БАРБЕРРИ, Мюриэль. Элегантность ежика : [роман] / Мюриель Барберри ; [пер. с фр. Н. Мавлевич, М. Кожевниковой]. – Санкт-Петербург : Азбука : Азбука-Аттикус, 2014. – 349, [1] с Мф176170 аб

Роман французской писательницы Мюриель Барберри представляет оригинальную вариацию на тему Золушки. Золушка на сей раз – пятидесятилетняя консьержка. Жители старинного дома в престижном районе Парижа воспринимают ее скорее как часть обстановки. Им невдомек, что она – остроумный, жизнерадостный человек, к тому же начитанный и наблюдательный. Она обожает русскую литературу, особенно роман Анна Каренина. Именно это обстоятельство сыграет важную роль в ее жизни. Ведь читать Льва Толстого, оказывается, любит и обитатель самой шикарной в доме квартиры, загадочный немолодой японец. Жители дома заинтригованы его богатством, прекрасными манерами, но сам он ни с кем не торопится сближаться. И только в комнатке консьержки находит человека, с которым ему интересно разговаривать, с которым у него так много общего. У Мюриэль Барберри хватает мастерства и вкуса для того, чтоб эта трогательная история выглядела правдоподобно и убедительно. Книга хороша еще и тем, что погружает в антураж, знакомый по множеству французских книг и фильмов, но никогда не надоедающий. Ведь даже при слове консьержка у любителей французской литературы возникает столько ассоциаций!

ФРАГМЕНТ : Меня зовут Рене. Мне пятьдесят четыре года. И вот уже двадцать лет я работаю консьержкой в доме номер семь по улице Гренель, красивом особняке с внутренним двором и садом. Тут восемь огромных роскошных квартир, и ни одна не пустует. Я вдова, некрасивая, толстая, маленького роста, на ногах у меня торчат косточки, а изо рта разит по утрам, как из помойки, — я это чувствую, когда уж очень сама себе бываю противна. Я нигде не училась и всегда оставалась бедной, скромной и незаметной. Живу одна, с котом, здоровенным и ленивым, в котором нет ничего примечательного, разве что манера всюду следить вонючими лапами, когда он чем-то недоволен. Ни он, ни я — тут мы заодно — ничуть не стремимся влиться в ряды себе подобных. Поскольку я не очень-то приветлива, хотя всегда учтива, меня не слишком любят, но относятся ко мне вполне терпимо — ведь я идеально соответствую укоренившемуся в общественном сознании стандартному образу домашней консьержки, тем самым выполняя свою роль колесика в огромном механизме мировой иллюзии: согласно ей, жизнь будто бы имеет некий смысл, который ничего не стоит разгадать. На тех же небесных скрижалях человеческой глупости, где значится, что все консьержки — старые, сварливые уродины, записано огненными буквами, что вышеупомянутые консьержки держат жирных котов, которые целый день валяются на подушках, накрытых вязанными крючком накидками.

Далее сказано, что, пока коты валяются и спят, консьержки непрерывно смотрят телевизор и что в вестибюле непременно должно пахнуть стряпней: тушеным мясом, супом с капустой или свиным рагу. Мне страшно повезло, что я консьержка не в каком-нибудь, а в суперреспектабельном доме. До чего унизительно было готовить всю эту гадость, и до чего я обрадовалась, когда месье де Брольи, государственный советник со второго этажа, вежливо, но твердо — должно быть, так он выражался, когда рассказывал жене об этом своем шаге, — дал мне понять, что подобные плебейские запахи неуместны в жилище такого класса; однако виду не подала и притворилась, что неохотно подчиняюсь.

Это было двадцать семь лет тому назад. И каждый день с тех пор я покупаю в мясной лавке ломтик ветчины или кусок телячьей печенки, кладу в кошелку и несу домой вместе с пачкой лапши и пучком моркови. Глядите все: вот пища бедняков, имеющая то похвальное преимущество, что не издает неподобающего запаха, ведь я беднячка в доме богачей; таким образом я одновременно удовлетворяю общественные ожидания и своего кота по кличке Лев — он оттого и жирный, что обжирается едой, по идее предназначенной мне: свининой, макаронами с маслом, а я, пока он чавкает, могу спокойно, не смущая обоняние ближних, питаться тем, что отвечает моим собственным вкусам, о которых никто не имеет понятия.

Куда труднее оказалось утрясти вопрос с телевизором. Пока был жив мой муж, не возникало никаких проблем: Люсьен смотрел все подряд, избавляя меня от этой повинности. В вестибюль бесперебойно поступали нужные звуки, и этого хватало для поддержания устоев социальной иерархии; когда же Люсьена не стало, мне пришлось поломать голову, чтобы придумать, как сохранять необходимую видимость. Люсьен исполнял вместо меня тягостную обязанность, его невежество надежно укрывало меня от подозрений окружающих; лишившись мужа, я лишилась этой защиты.

Все решилось с появлением видеонаблюдения.

Раньше каждый входящий должен был нажимать кнопку вызова, теперь же у меня автоматически звенел звоночек, соединенный с инфракрасным датчиком, давая мне знать о том, что в вестибюле кто-то есть, как бы далеко от входа я ни находилась. Потому что обычно я провожу почти все время в задней комнатке, изолированной от навязанных моим положением запахов и звуков, где могу делать что хочу и при этом оставаться в курсе всего, что должен знать исправный страж: кто, когда и с кем входит и выходит.

Таким образом, жильцы, проходя через вестибюль, слышали невнятный шум, говорящий о том, что за дверью работает телевизор, и этого вполне хватало их воображению — в силу его убожества, а вовсе не богатства, — чтобы нарисовать образ консьержки, сидящей перед экраном. Я же, забившись в свое логово, ничего не слышала, но понимала, что кто-то вошел. Тогда я подходила к круглому окошку, выходящему на лестничную клетку, и смотрела, кто там, оставаясь невидимой за белой муслиновой занавеской.

Видеокассеты, а потом божественные диски DVD еще более радикально изменили к лучшему мое существование. Поскольку консьержка, млеющая перед "Смертью в Венеции", — явление довольно странное, как и симфония Малера, доносящаяся из привратницкой, я посягнула на скопленные с большой натугой семейные сбережения и купила новый телевизор с плеером, который установила в своем тайном убежище. А старый остался в офисе и обеспечивал мне конспирацию, изрыгая рассчитанную на улиточьи мозги дребедень, пока я со слезами на глазах наслаждалась шедеврами мирового искусства.